Год выхода: 1988

Режиссер: Ллойд Кауфман /Lloyd Kaufman/, Майкл Херц /Michael Herz/
Помните те молодецкие моменты когда Кауфман давал просраться? Помните? Помните?

Хотите окунуться в радостную жизнь чёрно-белых семейных телесериалов Америки 70ых? Тогда этот фильм обязателен для просмотра.

В ролях: Каролин Бьюкэмп /Carolyn Beauchamp/, Шон Боуэн /Sean Bowen/, Рик Вошберн /Rick Washburn/, Патрик Везерс /Patrick Weathers/, Джессика Дублин /Jessica Dublin/

О фильме: Это репрезентативная срезка апокалиптических страхов простого американца. После крушения самолета герой попал в очень симпатичное государство, в котором заправляют сиамские близнецы со сросшимися головами.

Спрашивать меня, о чем написано в этих книжках, совершенно бесполезно - запомнить, что в какой книге происходит, решительно невозможно. Если и в самом деле книги за Донцову пишет коллектив литературных негров, то, наверное, это клонированные негры, ничем друг от друга не отличающиеся и выдающие на-гора продукт абсолютно ровный по качеству. Поэтому я не в состоянии ни пересказать ни одну из книг, ни даже вспомнить: вот та, например, книжка, в которой главная героиня Даша Васильева встречает в подмосковном лесу стаю пингвинов, - она о чем, о подпольной лаборатории по производству косметики из человеческих эмбрионов или про орудующую с советских времен шайку фальшивомонетчиков? А в какой же тогда книге тайный орден чекистов убивает нацистских преступников с помощью отравленного перстня? В общем, сплошная путаница.

Наверное, именно из-за этой путаницы, столь расслабляющей сознание, я и подсел на Донцову, и уверен: если, черт подери, все-таки вырвусь на следующей неделе куда-нибудь в отпуск, то возьму с собой пару-тройку этих пестрых томиков с бессмысленными и ни к чему не обязывающими клонированными детективами.

Я люблю трэш. Именно он, а не искусство, претендующее на то, чтобы как можно скорее стать классикой, определяет лицо эпохи. Свое представление о позднем застое, что бы там ни говорили высоколобые искусствоведы, новые поколения всегда будут формировать по фильму “Москва слезам не верит”, а не по фильмам Тарковского. Кошмарное безвременье начала девяностых гораздо ярче и выпуклее показано в многочисленных фильмах Эйрамджана, а не в шедеврах Сокурова, уже сейчас никому не нужных. Фильмы Гайдая про Шурика по определению интереснее каких-нибудь “Девяти дней одного года” - бытовые картинки шестидесятых годов, приправленные старомодной сатирой, гораздо ценнее для нас, чем пустые и заунывные споры физиков и лириков.

То же и с литературой. То, что когда-то печаталось с продолжением в толстых журналах, вырезалось, переплеталось, давалось знакомым почитать на одну ночь, - сегодня складируется где-нибудь на дачах или на чердаках, а то и вовсе выбрасывается на помойку, выбрасывается, как правило под покровом ночи, потому что ну как сознаешься себе в том, что многие годы у среднестатистического советского гражданина были посвящены поглощению пустоты, расфасованной в книжные строчки. Деревенская проза про деревню, которой не было, городская проза про несуществующие города, военная проза про войну, которой не было. Позже - сотни томов про сталинские репрессии, про коллективизацию, потом “про то, как на самом деле было на войне”. И так далее.

В девяносто шестом году мне было шестнадцать лет, и что-то я тогда увлекся разгребанием нашего семейного чердака, на котором хранились эти тонны совписовской макулатуры - “Плаха”, “Прощание с Матерой”, “Царь-рыба”, “Белые одежды”, “Берег”, прочие литературные хиты семидесятых-восьмидесятых. Добросовестно все прочитал. За окном расцветал цивилизованный рынок ельцинского образца - сновали челноки с клетчатыми клеенчатыми сумками, лица кавказской национальности, сидя на корточках у коммерческих палаток, курили и разговаривали на своих загадочных языках. Девчонки носили смешные шортики. Из форточек неслось “А я нашел другую, хоть не люблю, но целую” от популярной тогда группы “Нэнси”. На дверях продовольственных магазинов висели плакаты “Купи еды в последний раз” с портретом Зюганова - страна готовилась к, как тогда казалось, самым драматичным выборам в своей истории.

Жизнь ставила перед людьми сотни новых, чертовски важных вопросов. Искать ответы на них в тех книгах было решительно бесполезно. Несуществующие люди обсуждали несуществующие проблемы на несуществующем языке. Писатели, написавшие все те книги, - те самые писатели, которые всего за десять лет до описываемых времен всерьез претендовали на то, чтоб их имена продолжили ряд “Пушкин - Лермонтов - Гоголь - Тургенев - Достоевский - Толстой - Чехов”, при жизни сошли на нет, продемонстрировав собственную несостоятельность. Сегодня уже никому в голову не придет читать Айтматова или Распутина: они, как сейчас понятно, ничего не написали ни о своих временах, ни о чем-то вечном.

Мастера современного им трэша тоже не писали о вечном - впрочем, и не претендуя на это. Но, развлекая современного им читателя, они добросовестно и ярко запротоколировали всю тогдашнюю жизнь. Вот был такой Лазарь Карелин, по его роману “Змеелов” о коррумпированных работниках торговли даже фильм в свое время был снят с актером Михайловым в главной роли. Дурацкий пафос обличения коррупции в социалистическом обществе легко отшелушивается от тщательного описания советской действительности начала восьмидесятых - такого описания, какого ни у кого из больших писателей не найдешь.

А более ранние времена? Пару лет назад Ad Marginem начал переиздавать советские детективы сталинских времен - про майора Пронина и менее знаменитых сыщиков и чекистов, безумно наивные и примитивные книжки, но настоящая жизнь - все равно в них, а не в той литературе, которая тогда активно поощрялась Сталинскими премиями. Всевозможные “Студенты”, “Искатели”, “Водители” и прочие “Журбины” - это с самого начала были мертвецы, а майор Пронин - он живой, он бреется в парикмахерской в первом этаже новой гостиницы “Москва”, ходит в зеленом пальто, пьет газировку из сифонов, тем и интересен. Да и написано очень хорошо. И я, проникшись, хожу по букинистическим магазинам, выискивая не переизданные произведения того же жанра, нахожу, читаю и радуюсь, сталкиваясь в очередном томике забытого писателя с сочным оборотом вроде “турецкий шпион Абдурахман, кокаинист и педераст”. Время безжалостно определяет истинную ценность книг, и в большинстве случаев правильный ответ не совпадает с мнением современников.

У трэша никогда не было главного недостатка большой литературы - трэш никогда не жил по идиотскому (но работавшему!) евтушенковскому закону про поэта, который больше, чем поэт. Трэш ни на что никогда не претендовал, поэтому выжил. Поэтому “Майора Пронина” читать можно, а “Братьев Ершовых” - нельзя. Поэтому “Змеелов” интересен, а “Белые одежды” - нет.

Поэтому, собственно, я и читаю Донцову. Единственное, что смущает, - тот, старый трэш интересен прежде всего на фоне современной ему большой литературы, а Донцова интересна на фоне современной ей пустоты. Даже при Ельцине существовали хоть и формальные, но все же живые классики - писатели типа Виктора Астафьева. Сейчас таких писателей нет в принципе. Путинская эпоха - первая в русской истории эпоха без большой литературы. И знаете - неуютно как-то жить без нее. Без нее - скучной, пафосной, глупой. Пустота есть пустота. И никакая Донцова не спасает.

Автор: Олег Кашин

 Нелепая бразильская троица со своими нелепыми хитами может пробраться в душу к любому неуравновешеному человеку.

Bonde Do Role - ‘Marina Gasolina’

Bonde Do Role - Solta O Frango

Bonde Do Role - ‘Office Boy’

У заражанай зоне

Неяк у сеціве наткнуўся на расейскі клюб заўзятараў трэшу. У сьпісе ўрачыстых праглядаў разам зь фільмамі Цібара Такача й «найгоршага рэжысэра ўсіх часоў» Эда Вуда ганаровае месца займала беларуская карціна — «Рэйнджар з атамнай зоны» Вячаслава Нікіфарава.

Грудастыя прастытуткі Чарнобыльскай зоны, недарэчныя эратычныя сцэны, безгустоўная страляніна — усё гэта расквеціць любую кінамакулятуру.

Але Нікіфараў — аўтар клясычных экранізацый «Дуброўскага», «Бацькоў і дзяцей» — профі, які й не зьбіраўся здымаць сьмецьце. Проста «Рэйнджар» — жанр для яго чужы, нязручны й неасвоены, а недаробленыя, неахайныя вобразы нізкага жанру заводзяць нас у заражаную зону, дзе пануе хлуд.

Вайна «Прастытуткі» зь «Лясной быльлю»

Трэш люляецца ў калысцы кожнай культуры. Нават само нараджэньне высокага й паважанага сёньня кіно адбывалася пад кірмашовыя крыкі й балаганныя воплескі.

У беларускай культуры на ролю першага фільму — разам зь «Лясной былю» Тарыча — прэтэндавала й камэрцыйна-забаўляльная «Прастытутка».

Апісаньне гэтага рарытэту не пакідае сумневу ў трэшавасьці тагачаснай кінапрадукцыі. «Забітыя жыцьцём» жарсьці, табліцы вэнэрычных захворваньняў, прытоны… Мастакі не хавалі пагарды, але цікава, што «клубнічна»-сьмецьцевыя люлі ганараваныя тытрамі Віктара Шклоўскага, культавага расейскага інтэлектуала.

Імпэт Цэнзара

Лінію «Прастытуткі» працягнуў Юры Цьвяткоў, цяпер кіраўнік Дзяржрэгістру. Але карціны, калісьці зробленыя ім, напоены радасьцю й непасрэднасьцю наіўнага трэшу. Чаго вартая камэдыя «Гэтая вясёлая плянэта»: іншаплянэтнікі трапляюць на сустрэчу Новага году: недарэчныя касьцюмы, замілаваньне й ап’янела-лёгкая бутафорыя пераплюнуць любых «Клоўнаў-забойцаў з далёкага космасу».

Цьвяткоў даказаў: трэш — гэта ня толькі тромаўскія кроў, мяса і язык на бак, але й беларуская цнатлівасьць у квадраце, музычныя дрындушкі за кадрам і кола ад ровару ў якасьці іншаплянэтнага прычындала.

Паўлінка, знойдзеная на сьметніку

«Пасьля кірмашу» Цьвяткова — гэта экранізацыя знакавай п’есы «Паўлінка»; сцэнар фільму склаў Андрэй Макаёнак, акторамі былі Галіна Макарава й Міхаіл Пугаўкін, музыку напісаў Яўген Глебаў.

Але «Паўлінка» атрымалася адлякаванай мыльнаопэрнай дамаю ў этнаграфічным касьцюмчыку з тэатральнымі прыбамбасамі.

Дурацкія скокі, лёгкае камікаваньне, этнаграфічная бутафорыя выстаўленыя рэжысэрам з замілаваньнем і неабавязковасьцю ахайнага й чысьценькага кінасьмецьця.

Дык ці ня ёсьць кіна-Паўлінка Цьвяткова сапраўдным узнаўленьнем таго, што насамрэч напісаў Купала, — лёгкім, нязмушаным і неабавязковым трэшам?

Ці ня з трэшу пачыналася новая беларуская культура? Трэшу, які знаходзіць сваё месца наўзбоч ад «высокаакадэмічных» суседніх культур, які наўмысна прыкідваецца «дурным як варона», які апранае кажух Мацея Бурачка і песьціць на галаве каўтун?

«Мне мамку зарэзалі немцы…»

Трэш — гэта рэзэрвацыя, дзе ўсе аўтары, незалежна ад іхняга таленту, становяцца аднолькава «бяздарнымі» (часам наўмысна) — і кірмашова-імпэтнымі. Крытыкі дасюль пакутуюць у роздумах, як ставіцца да апошніх вершаў Купалы. А ён проста гуляў тут па правілах трэшу. Некаторым ягоным радкам пазайздросьцілі б любыя трэш-сцэнарысты: «Мне мамку зарэзалі немцы, сястрычку спалілі жыўём. Дык хай жа кроў чорная льецца, іх псіная кроў ручаём…» — гэта зь вершу «Хлопчык і лётчык на вайне».

І ў савецкага Купалы не адзін такі хлудны верш. 1930-я насычаныя «тапельцамі» ў Вісьле, «бандай трацкісцкай», якую «асіна адкіне», штучным шчасьцем — ажно пільны крытык з наганам Лукаш Бэндэ заўважыў, што тагачасныя Купалавы творы не адпавядаюць таленту: неахайныя, нядбайныя, зь няправільнай рыфмай — без душы.

Яны пад эпоху — трэшавыя.

Эратычныя ночы «Сатанінскага туру»

Куды натуральнейшы трэш у Івана Шамякіна, выдатнага бульварнага пісьменьніка. Модніцы-даяркі, якія адстойваюць права на асабістае жыцьцё ў сацспаборніцтве, дазаваныя эратычныя сцэнкі. Але самы круты трэш — «Сатанінскі тур», калі аўтар быў разгублены перабудоваю і канчаткова страціў пачуцьцё меры. Шлюндра заражае СНІДам хабарніка, чаўнакі вязуць у аўтобусе труп і выдаюць за жывога — характараў няма, затое якая энэргетыка!

Перабудовачная эпоха спараджала самыя чыстыя дыямэнты сьмецьця: можна паказваць забароненае, але аўтарскія сілы загубленыя, а ўлады жанравых традыцый — што хоць неяк дазваляе трымаць форму — пакуль няма.

Д’ябал у шафе і палюбоўніца Берыі

Сярод тагачасных дыямэнтаў — непераўзыдзены трэш-шэдэўр кінарэжысэра Віталя Дудзіна «Д’ябал» («Бес»). Д’ябал у шафе з голымі бабамі грае ці то на баяне, ці то на гітары; дзяўчынка (амаль праз увесь фільм аголеная) атручвае ўласную бабулю; бабка (сэксапільны грудасты труп у выкананьні Маі Булгакавай) апавядае, як ёй хораша было з Лаўрэнціем Берыем.

Шкілеты ў саванах ідуць праз горад, і — самая выбітная сцэнка — душа (з воблаю ў руках) стаіць над сваім целам, а мэдсястрычка-істэрычка ломіцца ў апэрацыйную…

«Д’ябал» Дудзіна — самы чысты, нязмушаны й геніяльны беларускі хлуд.

Шэдэўр паводле Чаргінца

Здавалася, па вайсковай тупасьці й недарэчнасьці немагчыма пераплюнуць тромаўскіх «Нацыстаў-сэрфінгістаў, якія мусяць памерці»: састарэлая й помсьлівая амэрыканка з наганам перасьледуе на матацыкле нацыстаў-сэрфінгістаў і давіць катэрам сэрфінгіста Адольфа.

Рэжысэр Юры Бяржыцкі даказаў, што пераўзысьці можна ўсё. Пасьля карціны «Вам — заданьне» паводле М.Чаргінца вайсковую тэму ў беларускім кіно можна лічыць закрытаю, бо бязь сьмеху глядзець на людзей у мундзіры нельга.

Няма аніводнага штампу беларускага вайсковага кіно, які ня быў бы даведзены ў гэтым фільме да абсалютнага, глыбіннага і сумленнага маразму.

Нават сцэна спаленьня жыўцом людзей — якая мусіла быць сур’ёзнай! — зьнятая так, што здольная выклікаць зайздрасьць камэдыёграфаў.

Людзі сагнаныя ў хату: выцьцё і лямант. Раптам — ні з пушчы ні з поля — з радаснымі (!) тварамі плякатных герояў яны выбіваюць дзьверы — і разьбягаюцца.

Бравурная вайсковая статыстыка (самае ачалавечанае ў фільме), мэляман-нацыст, раптам забіты кепскім панам (сцэнка яшчэ тая), — і над усім гэтым энкавэдыст зь нявестаю, сьветлы вобраз якога настолькі ідыятычна-шчасьлівы і правільны, што можа быць толькі мараю сёньняшняй улады.

Адбываецца вяртаньне да самага адлякаванага «саўка», але безь ягонай крыві, плоці, энэргіі — і нават безь ягонай фальшывай «праўды», але з паўторамі і з выключнай, замілавальнай бяздарнасьцю.

Марат Казей і калдыры

Хлуд савецкай эпохі не адпускае і незалежных беларускіх трэшмэйкераў. Так вайсковыя атрыбуты нечакана засьвяціліся ў праекце «Навінак» — фільме «Случай з пацаном». Уступная застаўка студыі «Навінкі Home Video» ўяўляе сабой Марата Казея з гранатай.

У засені Марата Казея пазыцыянавалі сябе й «Зубры», якія вызначыліся трэш-акцыямі, дзе за «лыжнікам» ганяліся псыхіятрыні, а за імі — сапраўдныя міліцыянты.

Але найлепшая кампанія для Марата Казея — «Саша і Сірожа» — самае камэрцыйнае беларускае сьмецьце апошніх часоў. Два прыдуркі, якія гутараць на трасянцы, гопнікі й калдыры — яны даводзяць да сьцёбнага сур’ёзу штампы, забабоны й пагалоскі.

Мілыя бутафорскія морды хаця й не выпівалі пад «помнікам з гранатаю», але прынялі б манумэнт у сваю кампанію (і выклікалі раздражненьне афіцыёзу). Проста ў афіцыёзу свой — і манапольны — стыль. Гэты стыль — трэш-афіцыёз.

Трэш-афіцыёз і вызваленьне

Цяжка пераплюнуць Усенароднаабранага ў лыжных забегах па асфальце. А сэлектарныя нарады па ўгнаеньнях? Уключыце тэлебачаньне — на вас патокам пальецца трэш безь берагоў і бязь межаў…

«Я знайшоў яго на памыйніцы!» — гэта ня проста абраза й крык душы. Гэта глыбінная дзяржаўная палітыка.

Галоўны стыль сёньня — гэта трэш-афіцыёз, бо сьцьвярджаецца ізаляцыя, маргінальнасьць, адкінутасьць Беларусі. Беларусь як сьметніца савецкай прасторы.

І што рабіць з гэтымі горамі хлуду, зь яго абсалютным і задоўжаным панаваньнем?

Даводзіць да абсурду і перапрацоўваць.

У справе давядзеньня да абсурду зуброўскія псыхіятры — самае адэкватнае. Хаця сёньня нават і даводзіць ня трэба — дастаткова адбіраць і паказваць. Перапрацоўка старога хлуду стварае новую культуру.

Таму на развалінах трэш-афіцыёзу няхай жыве беларускі трэш!

І новая высокая культура, якая з гэтага вырасьце.

Для любителей трэша особый интерес представляет невообразимо прекрасный музыкальный ужастик «Каннибал! Мюзикл» – первый фильм будущего создателя «Южного парка» Трэя Паркера, который он сделал во время учёбы в колледже. В 1873 году шестеро американский парней предприняли путешествие их штата Юта в штат Колорадо, с тем чтобы поиграть в золотоискателей и промыть немного породы. В дорогу они взяли холщевый мешок с припасами, лошадку, несколько одеял, а также топор, пистолет и заржавленное кайло. Спустя месяц один из экспедиторов сидит на скамье подсудимых по довольно страшному обвинению: он, якобы, не только убил товарищей, но и съел. К нему в камеру приходит журналистка – вся в красном, напомаженная, губки бантиком, – и с фальшивым сочувствием просит: «Расскажите, как вам одиноко во мраке». А он ей: «Да нормально, нормально, чего вы!».
Как и вся продукция студии «Трома», «Каннибал» это дешевое (бюджет 125 тыс. долларов), нарочито грубое, недетское и крайне физиологичное кино: пусть токсичные мстители грязь в картине не месят, но язык в ней вырвут, голову срубят и сучок в глаз воткнут. Как и многая продукция «Тромы», «Каннибал» — кино очень смешное. Дело тут не столько в истории (с точки зрения жиреющих США, людоедство – занятие довольно курьезное), сколько в маргинальной звезде Трее Паркере, придумавшем и поставившем фильм. Будущий всеамериканский сатирик, автор мультиков про «Южный парк» и кукольного «Отряда Америка», он, оказывается, еще в 1990-х подавал большие надежды и глумился над всеми и вся: от вестернов до японцев. Ну а в том, что петь в «Каннибале» начали за десять лет до того, как за мюзиклы стали давать «Оскара», виновно лишь нежелание «Тромы» и Паркера вливаться в мэйнстрим. Как кричал герой одной из картин, снятой на той же студии, лежа без ноги в месиве из крови и костей: «Не сдавайте им этот бой! Ведь мы — настоящее независимое кино!».

Жанр: мюзикл, ужасы, комедия, трэш
Режиссер: Трей Паркер
В ролях: Дайан Бейчар, Трей Паркер, Стефен Блэкпул, Матт Стоун, Тодди Уолтерс, Ян Хардин

- “Трома” выпустила фильм в 1996 году, хотя снят он был в 1993 и назывался “Альферд Пакер: мюзикл”. Фильм основан на реальной истории Пакера, путешествовавшего из Юты в Колорадо вместе с товарищами. Товарищей он потерял и, похоже, съел. За это его и осудили. Но т.к. история Пакера вне тех мест не очень известна, “Трома” ловко переименовала фильм в “Каннибал! мюзикл”. После успеха “South Park” фильм был переиздан — и стал своего рода легендой.

- песни к фильму были написаны Трэем Паркером, он же сыграл главную роль каннибала =)

- “индейцы” — это японцы, студенты из колледжа по обмену;

- лошадь Пакера зовут Лиэн, как бывшую невесту Паркера;

- некоторые люди из массовки — это преподы колледжа, где учился Паркер. Священник, по некоторой информации, — тоже препод;

Эпизодический персонаж, произносящий “Ты обречён”, основан на Ральфе из фильма “Пятница, 13-е”; в сценарии фильма он обозначен как “Старый безумный Ральф”;

Дарт Ваейдер под музыку Майкла Джэксона…